Мне ответ надо за тебя отдать Богу

Схиархимандрит Гавриил (Зырянов)

Архимандрит Симеон (Холмогоров) вспоми­нал:

«Единственным способом вразумления детей, кроме слова, мать будущего старца избрала „жа­лобу" к Богу. Сам батюшка-старец об этом рас­сказывал так:

Бывало, нашалишь, а матушка и скажет: „Ганя, не шали, вот ты все не слушаешь — шалишь, а мне ответ надо за тебя отдать Богу. Ты своими ша­лостями грехи выращиваешь, потом и сам с ними не сладишь".

А молодость берёт свое: как ни удерживаюсь — опять и нашалю… тут матушка, бывало, встанет на колени перед образами и начнет со слезами вслух жаловаться на меня Богу и молиться: „Гос­поди, вот я вымолила у Тебя сына, а он все шалит, не слушает меня. Что же мне с ним делать, и сам погибнуть может, и меня погубить… Господи, не оставь, вразуми его, чтобы не шалил…" И всё

Преподобный Гавриил (Зырянов)

В этом роде — молится вслух, плачет. А я стою возле — притихну, слушаю её жалобы. Стыдно мне станет, да и матушку жаль. „Матушка, а ма­тушка… я больше не буду", — шепчу ей несмело.

А она всё просит Бога обо мне. Я опять обе­щаю не шалить, да и сам уж начну молиться ря­дом с матушкой.

Матушка была женщина духовная. Даже и на детские шалости смотрела вот с той точки зрения, что грешно это или нет? Так и всё в жизни она оце­нивала только с религиозной стороны: угодно ли gory? Крепко верила в промышление и попечение Божие о людях, жила этой верой и вся семья. Слу­чалось ли единственному, горячо любимому сыну Гане заболеть, — о нём прежде всего молились Богу. Если не выздоравливал Ганя, давался обет благо­честивый, и ребенок начинал поправляться.

Так как мальчик родился слабеньким и часто болел, то и обетов дано было много: и в церковь ходить ежепразднично, и милостыню подавать, и мясо не есть, и домашние моления совершать, и супружеские отношения прекратить и т. д. Через это жизнь семьи Зыряновых стала совершенно особенной, полумонашеской, она выделялась даже наружно из ряда прочих крестьян и потому вызвала сначала подозрения, а потом и судебную клевету со стороны их родного дяди и приход­ского священника. Следствие окончилось, ко­нечно, в их пользу.

Благочестие родителей передавалось и усвоя-лось в сугубой степени восприимчивой душой де­тей. Они тоже непоколебимо верили в Бога, ярко чувствовали Его любовь и попечение. Вот ряд случаев, рисующих настроение Гани — дитяти, отрока и юноши.

Еще трёх-четырёхлетним ребенком взяли ро­дители Ганю в первый раз к пасхальной заутрени.

Картина торжественного богослужения в сель­ском храме, весёлый звон, зажжённая люстра, не перестающее пение, масса народа с зажжёнными свечами, радостные у всех лица и дружные вос­клицания народа на приветствие священника: «Воистину воскресе» — всё это так глубоко запе­чатлелось в сердце и памяти Гани, что он непре­станно спрашивал у своей матушки:

— А скоро опять будут стоять со свечами? А когда народ будет кричать «Воистину вос­кресе»?

— Через год, Ганя.

Долго показалось ждать мальчику… И вот он захотел сам себе устроить Пасху: ушел в подклеть, сел на окно и, прижавшись личиком к стеклу, стал рисовать в своем воображении пасхальную утреню. Вот священник в ярком облачении, вот масса горящих свечей, люстра…

Но что это? Что это?..

На небе вдруг появилась воздушная люстра, полная движущихся огней, и как бы опустилась ближе к Гане; какой-то неизреченный свет стол­бами переходил с места на место, и кругом — ра­дуги, образующие подобие креста.

Ганя весь замер, прильнул к стеклу и смотрит, смотрит… чудная картина. Это даже лучше, чем тогда в приходском храме. И вдруг голос: «Ты — Мой».

— Чей это? — недоумевает Ганя.

— Божий… — И одновременно видение ис­чезло. Опять обычное небо, облака, та же под­клеть. А мать уже кличет своего любимца:

— Ганя, Ганютка, куда ты запропал? Иди обе­дать.

Пришел Ганя в избу, и не посидигся ему от ра­достного волнения, так и прыгает на одной ножке и всё твердит: «Я не ваш, я не ваш…»

— Господи, да что с ним сделалось?.. — трево­жится мать и спрашивает:

— А чей же?

— Я Богов, Богов… — И опять прыгает кругом со своим «я не ваш»…

Картина торжественного богослужения в сель­ском храме, весёлый звон, зажжённая люстра, не перестающее пение, масса народа с зажжёнными свечами, радостные у всех лица и дружные вос­клицания народа на приветствие священника: «Воистину воскресе» — всё это так глубоко запе­чатлелось в сердце и памяти Гани, что он непре­станно спрашивал у своей матушки:

— А скоро опять будут стоять со свечами? А когда народ будет кричать «Воистину вос­кресе»?

— Через год, Ганя.

Долго показалось ждать мальчику… И вот он захотел сам себе устроить Пасху: ушел в подклеть, сел на окно и, прижавшись личиком к стеклу, стал рисовать в своем воображении пасхальную утреню. Вот священник в ярком облачении, вот масса горящих свечей, люстра…

Но что это? Что это?..

На небе вдруг появилась воздушная люстра, полная движущихся огней, и как бы опустилась ближе к Гане; какой-то неизреченный свет стол­бами переходил с места на место, и кругом — ра­дуги, образующие подобие креста.

Ганя весь замер, прильнул к стеклу и смотрит, смотрит… чудная картина. Это даже лучше, чем тогда в приходском храме. И вдруг голос: «Ты — Мой».

— Чей это? — недоумевает Ганя.

— Божий… — И одновременно видение ис­чезло. Опять обычное небо, облака, та же под­клеть. А мать уже кличет своего любимца:

— Ганя, Ганютка, куда ты запропал? Иди обе­дать.

Пришел Ганя в избу, и не посидится ему от ра­достного волнения, так и прыгает на одной ножке и всё твердит: «Я не ваш, я не ваш…»

— Господи, да что с ним сделалось?.. — трево­жится мать и спрашивает:

— А чей же?

— Я Богов, Богов… — И опять прыгает кругом со своим «я не ваш»…