Не только почитали, как любимого отца, но и видели в нём высший идеал

Михаил Васильевич Себряков, отец игумений Усть-Медведицкого монастыря Арсении

5 июля 1833 года в богатой и знатной семье помещика Донской области Михаила Василь­евича Себрякова родилась дочь Анна. Казалось, благодать Божия с юных лет коснулась её души. Она проявлялась иногда в её недетских вопро­сах, заставлявших её родителей невольно приза­думываться; иногда в непонятной для неё самой тоске и томлении по чему-то прекрасному, иному, чем всё окружающее.

Анете было шесть лет, когда умерла её мать. Несмотря на то, что она имела несколько братьев и сестёр, Анета стала чувствовать себя очень оди­нокой. Михаил Васильевич вёл строгую, полумо­нашескую жизнь и, хотя очень любил детей, но не был щедр на ласки. «Бывало, если случалось, что он приласкает кого-нибудь из нас, а это слу­чалось нечасто, — рассказывала матушка игумения, вспоминая своё детство, — то ласка его как-то особенно чувствовалась, и радости не было конца».

Одарённый от природы большим умом, Ми­хаил Васильевич был высокообразованным чело­веком. Он интересовался астрономией, литерату­рой, естественными науками, душою же был глу­боко верующим христианином. После смерти любимой жены, отказавшись от светских удоволь­ствий, он несколько лет прожил безвыездно в своем имении Себрово, углубляясь в созерцатель­ную жизнь, и только в детях находил утешение и как бы некоторую цель мирской жизни. Конечно, такая семейная обстановка, как и личные взгляды Михаила Васильевича на жизнь, не могли не от­разиться на воспитании детей. Они любили слу­шать его, когда он иногда, в час отдыха, заходил к ним в детскую и подолгу беседовал с ними, часто касаясь возвышенных предметов; его сосредото­ченный вид внушал им благоговейное чувство: они не только почитали его, как любимого отца, но и видели в нем какой-то высший идеал. В осо­бенности всё это глубоко западало в чуткую душу его младшей дочери Анны.

Позже, когда она уже была монахиней, он го­ворил ей: «Ты — исполнение моей мечты; всё, что думал сделать я и не сделал, ты исполнила. Ког­да тебе было семь лет, однажды я ходил по саду; в душе моей росла решимость оставить всё и тайно уйти в монастырь. Грустно было мне, слёзы лились из глаз. Вдруг из тёмной отдаленной аллеи выбегаешь ты, бросаешься ко мне, обвиваешь своими ручками мою шею и с беспокойством спрашиваешь, о чём я плачу? Я принял твоё по­явление за ответ свыше на мои мысли. В душе моей сказалось: „Нет, нет не могу её оставить, займусь её воспитанием". С тех пор я оставил мысль о монашестве. Ты точно сказала мне: оставь свои намерения, ты не должен покидать меня, а я их исполню».

В семье в праздничные и воскресные дни был обычай собираться в кабинете Михаила Василь­евича, где кто-нибудь из старших детей читал Евангелие или жития святых, а он сам объяс­нял прочитанное. Чтения эти и беседы произво­дили всегда глубокое впечатление на Анету. «Ме­ня так поражало в детстве, — рассказывала она потом, — дивное, высокое учение Спасителя; а мысль, что мы не исполняем Его святые запо­веди, глубоко возмущала мою душу». — «Отчего же мы не делаем того, что велит Господь? — спра­шивала она у сестёр, после ухода отца. — Отчего мы не раздаём всего и не идём за Ним?» Сестры смеялись над подобными её вопросами, которые она всё чаще и чаще повторяла. Для неё это были вопросы всей жизни, а им казались слова её странными, почти неуместными.

Если старшие сестры не всегда сочувственно относились к ней, то в меньшем брате Васеньке она нашла верного друга, которому решилась по­верять свои заветные мысли и которого не пере­ставала глубоко любить всю свою жизнь. Часто любили они вместе качаться на качелях и рас­суждать о высоких предметах. Хотя Васенька не всегда мог дать ей ответ на волновавшие её во­просы, но никогда не смеялся над ней и безгра­нично любил её.

«Что избрать целью своей жизни? — спросила она его однажды. — Нужно избрать что-нибудь высокое, прекрасное, вечное, но что?» — «Вечное… — отвечал он, — слава вечна, но как и где искать её? Быть ли великим полководцем, худож­ником или писателем?» Анета молчала: слова брата не удовлетворяли её. Она смутно чувство­вала, что это не то, чего она искала. Спрашивать у старших сестёр она уже не решалась и, не на­ходя ответа на свои недоумения, она стала обра­щаться с молитвой к Богу, прося Его указать ей тот идеал, служить которому составило бы цель всей жизни. Горячая детская молитва была услы­шана. Господь постепенно стал открывать её юному уму, что высший, прекраснейший идеал в мире — Сам Господь Бог. Точно завеса спала с её глаз, так стало ей ясно, что в Боге покой, счастье и вся жизнь. Желание искать Его, стремиться к Нему, служить Ему, озарило всю её душу. Ей было тогда четырнадцать лет.

Она стала предаваться усиленной молитве, чтению духовных книг и подвигам, которые ста­рательно скрывала от всех. Под обложкой свет­ской книги она держала при себе Евангелие, ко­торое постоянно читала, принимая не одним умом, но и сердцем слово Божие. Никто из окру­жающих не знал, что весёлая в обращении с дру­гими, беззаботная по наружности, она по ночам, когда другие безмятежно спали, подолгу со сле­зами молилась и ложилась отдохнуть на голом полу.

Так прошло её детство и первые годы отроче­ства. Уже просватались и вышли замуж её стар­шие сестры, и Михаил Васильевич стал думать о женихе для своей младшей дочери. В это время они всей семьей жили в Новочеркасске, и отец решил вывозить её в свет. Анне Михайловне шёл тогда шестнадцатый год. Прекрасная собою, умная, образованная, богатая, она пленяла мно­гих. Вся слава мира, казалось, была перед нею, но саму её никто и ничто не пленяло. Душа её, уже вкусившая духовных наслаждений, не могла удо­влетвориться чем бы то ни было мирским, и только какой-то непонятный для неё самой страх удерживал её от признания во всем отцу.

Между молодыми людьми, посещавшими тогда их семью, был один богатый молодой чело­век привлекательной наружности, нравившийся Михаилу Васильевичу, которому он, кажется, не прочь был отдать своё «сокровище», как иногда называл он любимую дочь. Однажды он спросил её, нравится ли ей этот молодой человек? «Да, — отвечала она, — это прекрасное Божие создание. Много получил он от своего Создателя. Как благ и щедр Господь!» Удивлённый таким ответом, Михаил Васильевич прямо спросил её: не любит ли она его? Она отвечала: «Я люблю только Гос­пода; не вы ли сами учили нас любить Его?» И тут только впервые решилась она заговорить с отцом о том, что так давно хранила в сердце. Она просила его благословения оставить мир и посвя­тить всю свою жизнь Богу. Молча, со слезами на глазах, слушал он её пылкую речь. Когда же она кончила, он крепко поцеловал ее в голову и рас­троганно произнёс: «Да благословит тебя, Гос­подь, дитя моё!»

Но это настроение продолжалось у него не­долго. Может быть, он сомневался в твёрдости её решения, считая её слова детским лепетом. Мо­жет быть, жалел он отдать её, такую нежную, так горячо им любимую, на суровый подвиг, который она избирала. …Он не заговаривал с ней больше об этом и начал вывозить её в свет. С болью в сердце покорилась она этому решению. Ничто не могло радовать её: ни богатые наряды, ни драго­ценные вещи, которые сам он, её любимый ба­тюшка, покупал ей. Светская жизнь со всей своей пустотой так тяготила её, что она доходила даже до болезни. Не раз просила она, ссылаясь на го­ловную боль, позволения остаться дома, когда всё уже было готово для выезда на вечер. И, наконец, опять повторила отцу свою просьбу, позволить ей оставить светскую жизнь. Но, видно, Господь и тогда уже испытывал её терпение; долго не согла­шался Михаил Васильевич на её желание, хотя не мешал ей свободно высказаться и даже сам не раз заводил с нею духовную беседу.

Удивляясь в глубине души светлому уму и чи­стой, живой вере своей дочери, Михаил Василь­евич, интересовавшийся сам духовной жизнью, не мог оставаться равнодушным к её вопросам, которыми она умела так живо заинтересовать его. Он начал понимать, что перед ним не ребёнок, а мужественная, юная душа, ищущая Господа. И, помимо воли, он оставлял свои занятия, шёл к ней, подолгу откровенно беседуя с нею, и на­ходил всё более и более утешения для себя в этих беседах. Однажды речь коснулась будущей за­гробной жизни. «Я не боюсь геенны, — сказала Анна Михайловна, — с Господом и ад не страшит меня». Эти слова сильно поразили Михаила Ва­сильевича. И он, точно благоговея перед выска­занной ею верой и любовью к Богу, дал дочери, наконец, полную свободу и благословение на та­кую жизнь, какой жаждала её душа. Она еже­дневно посещала церковные службы, проводя остальное время в молитве, чтении и душеспаси­тельных беседах с отцом. В это время Михаил Ва­сильевич пригласил к ней мастера-иконописца, который давал ей первые уроки иконописной жи­вописи, так пригодившиеся ей впоследствии в монастыре. Так провела она остальную часть зимы в Новочеркасске. От природы одарённая мягким, отзывчивым сердцем, Анна Михайловна не могла видеть горя или нужды, чтобы не поспе­шить прийти на помощь. Верная ученица Боже­ственного Учителя, она кормила голодных, уте­шала страждущих, посещала больных и заклю­чённых, причём, не желая быть узнанной, надевала нередко простое платье, покрывалась тёмным платком и в сопровождении служанки ходила в тюрьмы, где часто выкупала заключён­ных за долги. И всё это она делала просто, не ища себе ни славы, ни благодарности от людей, делала во имя Христа, Которому с юных лет отдала своё сердце, все способности своей души, всю свою жизнь.

На правом берегу реки Дон, на склоне высо­кого плоскогорья, живописно расположен Пре­ображенский девичий монастырь. В конце 1840-х годов он представлял собой бедную пустынную обитель с двумя церквами, из которых одна, только что выстроенная, была очень, малых раз­меров. Ряд крошечных, крытых тёсом келий, рас­положенных на возвышенной стороне мона­стыря, теснотою и убожеством напоминали со­бою древние жилища пустынников. Монахини большею частью спали на голых досках, прикры­тых войлоком. Вся эта бедная обстановка ясно показывала, как тяжела и сурова была в то время их жизнь. Да и сами они, почти все, простые, не­образованные казачки с грубой речью и невеже­ственными взглядами на жизнь, были на вид су­ровы и убоги.

И в этот пустынный, бедный монастырь 30 де­кабря 1850 года М. В. Себряков привёз на жи­тельство свою любимую дочь Анну. Игумения Вирсавия, правившая тогда монастырём уже три года, с радостью приняла Анну Михайловну. Имя Михаила Васильевича было известно всей Дон­ской области, и для игумений поступление его дочери в её обитель казалось большою честью. Она захотела придать особую торжественность её вступлению в число сестёр обители. Когда через несколько дней Анну Михайловну одели в мона­стырское платье, и она должна была идти, по обычаю, в церковь, игумения велела молодым по­слушницам сопровождать её со свечами, а Ми­хаил Васильевич сам пожелал вести её за руку, точно жертву, которую он приносил Господу.

И действительно, это была для него великая жертва. Анна Михайловна шла добровольно, с радостью, а он отдавал всё, что оставалось ещё дорогого в его жизни. Он знал, на какие лишения шла она, и его горячо любящее сердце не могло без боли переживать это. Смертельная бледность покрывала его строгое, сосредоточенное, полное скорби лицо. «Я заметила это лишь тогда, — вспоминала впоследствии матушка Арсения, — когда после молитвы в церкви подошла к игуме­нье под благословение. Взглянув на батюшку, стоявшего около меня, я поразилась его скорб­ному виду. Сердце у меня болезненно сжалось. „Для Тебя, Господи, только для Тебя я его остав­ляю", — сказалось у меня в душе. Потом, когда он уезжал через несколько дней из монастыря, все вышли провожать его за ограду обители, он простился со всеми и уже отъехал довольно да­леко. Я стояла и смотрела вслед ему; вдруг вижу: лошади остановились, и батюшка вышел из эки­пажа. Я поспешила к нему навстречу, полагая, что он забыл что-нибудь или ему надо что-либо ска­зать мне. Он взял мою руку, молча прошёл рядом со мною несколько шагов, глядя то вниз, то на меня, точно не решаясь расстаться со мною. Та же бледность, что в церкви, покрывала его лицо: видимо, он страшно боролся с собою, потом, крепко сжав мою руку, он разом оставил её, бы­стро пошёл к экипажу, сел и велел ехать уже без остановки».

Вернувшись в келию, Анна Михайловна обильно плакала и молилась. «Господи, — моли­лась она, — не посрами жертву батюшки, она ве­лика для него; я иду по призванию сердца, он же много приносит с болью в сердце. Ради него, Гос­поди, не посрами его жертвы»