В моём родителе были простота, нрав, чуждый всякого лукавства, и незлопамятность

Об отце святителя Григория Богослова

Великий святитель и вселенский учитель свя­той Григорий Богослов, архиепископ Константи­нопольский, родился в 329 году в христианской семье знатного рода, в Арианзе (недалеко от го­рода Назианза Каппадокийского). Уже современ­ники называли его святым. Православная Цер­ковь называет святителя Григория вторым Бого­словом и «таинником, светлым прописателем Святыя Троицы».

Каковы же были родители, воспитавшие этого великого светильника Церкви?

Мать святителя Григория, святая Нонна, была рождена в христианской семье, отец же его, также Григорий, прежде не был христианином, но впо­следствии принял крещение и стал епископом в Назианзе.

Святитель Григорий Богослов оставил после себя драгоценное духовное наследие — слова, проповеди, стихотворения. В некоторых из них он рассказывает о своих родителях.

«Матерь моя, наследовав от отцов богоугод­ную веру, и на детей своих наложила золотую сию цепь. В женском образе нося мужественное сердце, она для того только касается земли и за­ботится о мире, чтобы всё, и даже саму здешнюю жизнь, преселить в жизнь Небесную, и на лёгких крылах воспарить ввысь. А родитель прежде, служа идолам, был дикой маслиной, но привился к стеблю маслины доброй. Он сед волосами и вместе сед умом, приветлив, сладкоречив, это но­вый Моисей или Аарон, посредник между людьми и Небесным Богом. От такого родителя и от та­кой матери произошел я». (Стихи о самом себе.)

«Был я юным отроком, в таких летах, когда ум принимает в себя начертание доброго или худого, но, не имея ещё в себе образца для твёрдых умо-представлений, прежде всего запечатлевает в сердце чужие нравы. У меня же родители не ху­дыми красками расцветили ум, показав мне пре­имущества добродетели, потому что и сами, еди­нодушно ревнуя о благочестии… составляли пред­мет удивления для всех земнородных. Оба они немногим дышали на земле, и то по нужде плоти; большая же часть жизни их скрывалась в вы­шине». (Плач о страданиях души своей.)

«Считаю нужным сказать о том, что представ­ляется мне в нём (отце) наиболее удивительным. Ещё не одного с нами будучи двора, он был уже нашим; ибо к нам при­надлежал по своим нравам. Он столько от­личался целомудрием, что был вместе и весь­ма любезным и самым скромным, хотя трудно сойтись обоим этим качествам. А правди­вость его имеет ли нуж­ду в сильнейшем и оче­виднейшем доказатель­стве, когда знаем, что он, проходя первые должности в государ­стве, не приумножил своего имения и одной драхмой, хотя видел, что другие пухнут от гнусных поборов; ибо так называю неправед­ное обогащение? Саму веру, как рассуждаю, получил он в награду за эти добродетели. И я объясню, каким именно образом получил её; потому что неприлично умалчивать о деле столь важном..

.

«Жену добродетельную кто найдёт?» (см.: Притч. 31, 10) — говорит, как слышу, Божественное Писа­ние. Это дар Божий, и Господь устраивает доброе супружество. Так рассуждают даже язычники; их изречение, что для человека прекраснейшее при­обретение — добрая жена, и всего хуже — злая. И нельзя сказать, чтобы в этом отношении был кто-нибудь счастливее отца моего. Думаю, что если бы кто, ища для себя совершеннейшего супруже­ства, обошёл все концы земли и весь род человече­ский, то не нашёл бы лучшего и согласнейшего. В нём (этом супружестве. — Ред.) так соединились все превосходные, и мужские и женские, качества, что брак был не только плотским союзом, но не менее того и союзом добродетели. Жена, данная Адаму помощником ему (см.: Быт. 2, 18), потому что добро человеку быть не единому, из сотруд­ницы сделалась врагом, стала не супругой, но про­тивницей, обольстив мужа сластолюбием и древом познания лишив древа жизни. Но жена, данная Бо­гом моему родителю, была для него не только со­трудницей, что ещё не очень удивительно, но пред­водительницей. Она сама, и словом и делом, на­правляла его ко всему превосходному. И хотя почитала для себя первым долгом, по закону су­пружества, покоряться мужу во всём другом; од­нако же не устыдилась быть его наставницей в бла­гочестии. Конечно, достойна она в этом удивле­ния; но ещё достоудивительнее покорствующий ей добровольно. Если другие жены тщеславятся и пре­возносятся красотой, как естественной, так и под­дельной, то она знала одну красоту, красоту душев­ную, и старалась сохранять или уяснять в себе, по мере сил, образ Божий, а поддельные и искусствен­ные украшения отвергала. Она знала одно истин­ное благородство — быть благочестивой и знать, откуда мы произошли и куда пойдём; одно надёж­ное и неотъемлемое богатство — жертвовать своё имущество для Бога и для нищих, особенно же для обедневших родственников. …Если одни из жен отличаются бережливостью, а другие благочестием, ибо трудно совмещать оба качества, то она превос­ходила всех тем и другим, и в каждом достигла верха совершенства, и оба умела соединить в одной себе. Попечительностью и неусыпностью, по пред­писаниям и правилам Соломоновым для жены добродетельной (см.: Притч. 31, 10 и далее), так она умножила всё в доме, как бы вовсе не знала благо­честия. Но и столь была усердна к Богу и ко всему Божественному, как бы нимало не занималась до­машними делами. Одно не терпело у неё ущерба от другого, но одно другим взаимно поддерживалось.

…Она, по преизбытку веры, не потерпела быть в союзе с иноверным…. Она желала, чтобы к со­юзу плотскому присоединился и союз духовный. А потому день и ночь припадала к Богу, в посте и со многими слезами просила у Него даровать спа­сение главе её и неутомимо действовала на мужа, старалась приобрести его различными способами: упрёками, увещаниями, услугами, отлучением, а более всего своими нравами и пламенной ревно­стью о благочестии, чем всего сильнее преклоня­ется и умягчается сердце. Ей надобно было, как воде, пробивать камень, непрестанно падая на него по капле, от времени ожидать успеха в том, о чём старалась, как и показало последствие. Об этом она просила, на это надеялась не столько с жаром юных лет, сколько с горячностью веры.

…В скором времени… родитель приступает к возрождению водой и духом. …При выходе из воды обнимает его сиянием свет и слава, достой­ная того расположения, с каким приступил он к дарованию веры. Это явственно было и для дру­гих. Хотя они сохранили тогда чудо в молчании, не осмеливаясь разглашать, потому что каждый почитал себя одного видевшим. Но тому, кто кре­стил и совершил его таинством (епископу Нази-анзскому. — Ред.), видение было весьма ясно и вразумительно, и он не мог сохранить его втайне, но всенародно возвестил, что помазал Духом сво­его преемника…

Он (отец. — Ред.) приемлет священство не с та­кой опрометчивостью, не с таким нарушением порядка, как делается это ныне, но когда ничего уже не было пренебрежено, чтобы, по очищении себя самого, приобрести опытность и силу очи­щать других. …Потом, со всем усердием заняв­шись Божиим словом, хотя и поздно начал учиться, в непродолжительное время приобрел столько мудрости, что нимало не уступал трудив­шишемуся долго и получил от Бога ту особенную благодать, что сделался и учителем Православия.

…Кто был ревностнее его в делах обществен­ных? Кто оказал больше любомудрия в делах до­машних? А к нищим — этой самой презренной части равночестного с нами естества — у кого было сострадательнее сердце, щедрее рука? Дей­ствительно, как приставник чужого имущества рассуждал он о собственном, чем только мог об­легчая нищету и жертвуя не одни избытки, но и самое необходимое. …Он охотнее расточал, чем иные приобретают; отъял от себе соуз и рукобиение (что, как думаю, означает скупость и разведыва­ния — достоин или нет приемлющий милостыню) и глагол роптания при подаянии (Ис. 58, 9), чем страждут многие, подавая, но без усердия, кото­рое важнее и совершеннее самого подаяния. Ибо гораздо лучше простирать руку и недостойным, нежели из опасения — встретиться с недостой­ными, лишать благодеяния и достойных.

Но всего превосходнее и выше в родителе было то, что он, при равнодушии к богатству, был рав­нодушен и к славе. И я хочу показать, в какой именно мере и каким образом. И имение, и усер­дие подавать были у него общие с супругой; по­тому что оба соревновались друг с другом во всём прекрасном. Но большая часть подаяний лежала на её руках; потому что она в подобных делах была лучшей и вернейшей распорядительницей. И под­линно жена щедролюбивая! Если бы позволили ей черпать из Атлантического или другого обширно­го моря и того бы ей недостало: так велико и не­померно было в ней желание подавать милостыню! Всё имущество, какое у них было и какое присо­вокупилось впоследствии, почитала она скудным для своего желания; но если бы можно было, — в пользу нищих (как неоднократно слыхал я от неё) отдала бы себя и детей. А потому родитель ей предоставил подаяния в полную свободу, что, мне кажется, выше всякого примера. Ибо… едва ли

Скоро найдём человека, который бы уступил дру­гому саму славу, приобретаемую щедростью. Ибо честолюбие делает многих готовыми к расточи­тельности; но где подаяние не видно, там и тратят неохотно. Так расточала рука моего родителя; а большая часть этих дел его пусть останется извест­ной только знавшим его.

Смиренномудрие он любил не притворно и не напоказ, как многие ныне представляющие из себя мужей любомудрых, и по наружности столь же нарядные, как и те глупые жены, которые, по недостатку собственной красоты, прибегают к ру­мянам и прекрасно (сказал бы я) позорят себя, делаясь безобразнейшими от самого благообра­зия и гнуснейшими по причине своей гнусности. Но он поставлял смирение не в одежде, а в бла­гоустройстве души; и выражал его не согбением шеи, не понижением голоса, не наклонением вниз лица, не походкой; так как всё это прикры­вает человека не надолго и вскоре изобличается, потому что и всё притворное непостоянно. На­против, он был всех выше по жизни и всех сми­реннее во мнении о себе. По добродетели недо­ступен, а в обращении весьма доступен. Он не отличал себя одеждой, в равной мере избегая и превозношения и уничижения; но внутренним достоинством был выше многих.

…Превосходнейшими качествами в моём ро­дителе были простота, нрав, чуждый всякого лу­кавства, и незлопамятность. …Родитель мой нимало не питал негодования на огорчивших, хотя и не был вовсе неуязвим гневом, особенно же препобеждался ревностью в делах духовных. …Человеколюбие же его было больше, нежели человеческое. Нередко едва приходил в раздраже­ние, как уже прощал раздражившего, стыдясь его падений, как своих собственных. Роса дольше выдерживает солнечный луч, падающий на неё утром, чем в нём удерживался какой-либо оста­ток гнева. Напротив, едва начинал говорить, как со словами проходило и негодование, оставляя после себя одну доброту. А потому… хотя не он один подвергал наказаниям, однако же его одного любили и уважали наказываемые; потому что он побеждал вспыльчивость милостью.

Такова и столь известна была в родителе моем кротость! Но кому же уступал он в искусстве вести дела и в деятельности? Конечно, никому. Напро­тив, хотя он был кроток в большей мере, нежели кто-либо другой, однако же при кротости был и деятелен. Соединяя в себе мудрость змеи в рас­суждении зла и незлобие голубя в рассуждении добра, он не попускал и благоразумию делаться злотворным, и простоте доходить до слабоумия.

…Ещё присовокуплю одно происшествие, ка­сающееся обоих родителей. Плыл я Парфенским морем на корабле из Александрии в Грецию. Время было самое неудобное для плавания; но меня влекла страсть к наукам, особенно же обо­дряло то, что корабельщики были как бы свои.

Но едва совершили мы часть пути, — поднялась страшная буря, какой, по словам плывших со мной, и не бывало на их памяти. Все пришли в страх при виде общей смерти; но я, бедный, бо­ялся больше всех за свою душу; ибо подвергался опасности умереть некрещёным; поэтому вопиял, просил и молил себе хотя малой отсрочки. Так страдал я; но со мной страдали и родители, в ноч­ном видении разделяя мое бедствие. Они с суши подавали помощь, своей молитвой как бы загова­ривая волны, о чём узнал я, когда впоследствии, по возвращении домой высчитал время. А некто из плывших со мной, оказывавший ко мне осо­бенное благорасположение и любовь, видел, что во время опасности мать моя вошла в море и, взявши корабль, без большого труда извлекла его на сушу. И видение оправдалось; ибо море стало укрощаться, а мы вскоре, по непродолжительном бедствовании на море, пристали к Родосу.

…Прожив почти до ста лет, и из них сорок пять лет проведя в священстве, отрешается он (отец. — Ред.), наконец, от жизни в старости доброй. И как отрешается? В молитвенном положении и с словом молитвы, не оставляя и следа злобы, но оставив множество памятников добродетели. А потому у каждого на языке и в сердце уважение к нему более, нежели человеческое.

Поскольку же нужно было, чтобы и для по­томства остался памятник его щедрости, то можно ли желать лучшего, чем этот храм, воздвигнутый им Богу и для нас? Немногим воспользовавшись из народного подаяния, а большую часть пожерт­вовав от себя, совершил он дело, о котором нельзя умолчать, имею в виду храм, величиной превос­ходящий многие и красотой почти все другие храмы». (Слово 18, сказанное в похвалу отцу и в утешение матери Нонне.)