Я с вами тоже поеду

Воспоминания митрополита Вениамина (Федченкова) о священнике Василии

Моя встреча с ним произошла ещё в молодые семинарские годы. Зимой на Святках мне при­шлось гостить у своего друга и товарища Е. М. Хотя отец его был священником, но мой друг считал себя неверующим, к величайшему огорче­нию его благочестивой матери. На стенах его комнаты висели портреты Маркса, Энгельса и других.

У этой семьи, особенно у матушки, была тёп­лая дружба и даже какое-то родство с семьёй свя­щенника отца Василия С, жившего верстах в со­рока от нашего села. Матушка уже не раз расска­зывала мне о нём совершенно исключительное: о случаях чудес его, о святой жизни. Я очень заин­тересовался им; и в один день с раннего утра мы втроём выбрались на санях в гости. Поехал и мой друг, но он интересовался не святым батюшкой, а прогулкой и молодыми дочерьми. Путь был красивый: по чистому снегу, среди громадного со­снового леса, при тихой погоде мы незаметно проехали часов шесть.

Друг мой говорит матушке:

— Я не буду подходить под благословение к отцу Василию.

Я по тщеславию тоже хотел показаться «силь­ным», но добрая матушка предупредила это ис­кушение моё:

— И. А., — обратилась она ко мне, — вы-то уж не слушайтесь моего сына, благословитесь.

Очевидно, она не желала нанести огорчение почитаемому ею духовному лицу таким нашим вольнодумством. Через четверть часа мы въехали в село, повернули к церкви; направо от неё стоял деревянный священнический дом, довольно большой.

В зале нас встретила матушка отца Василия, довольно полная женщина, с розовым лицом и тихой, медленной улыбкой. После неё появились две молодые девушки и ещё двое или трое детей. Мы поздоровались. Девушек заинтересовал наш приезд: молодые «богословы». Кто знает: может быть, женихи? Друга они знали и раньше, а я был новым человеком для них.

— А где же батюшка? — осведомилась мать друга.

— Он всё еще в церкви, привезли какого-то больного, — спокойно и медленно ответила нам матушка. И, может быть, она послала кого-нибудь оповестить его о неожиданном приезде гостей.

Минут через десять появился незаметно и отец Василий. Он сразу произвёл на меня очень серьёзное впечатление. И мне стало стыдно от глупого предположения уклониться от благосло­вения. Но товарищ мой уже успел пожать ему лишь руку; зато наша матушка с любовью и бла­гоговением протянула к нему свои тонкие руки; вслед за нею я сделал то же самое. Отец Васи­лий медленно и с молитвою осенил каждого из нас широким крестом. Я почувствовал, что это благословение принесло мне радость. И с той поры я каждое утро стремился прежде всего по­лучить благодать Божию через его благосло­вение.

…Мы погостили три-четыре дня. Сначала меня немного удивило, что у святого такая большая се­мья, едва ли не семеро детей. Обычно мы пред­ставляем святых в виде монахов-пустынников, или девственных святителей, или мучеников. Здесь же была с виду обычная мирская и мирная семья. Но скоро это недоумение испарилось само собой: святой лик иерея Божия не нуждался в объяснениях и оправданиях. Факт оказался убе­дительнее теорий.

Вечером — кажется, это был канун воскресе­нья — отец Василий, направляясь по звону коло­кола к вечерне, сказал своей жене:

— Ныне ты не бери маленьких детей в храм: привезли одного больного, опасного. Как бы они не испугались.

Со всех сторон к храму стекался народ. Село было большое. Не доходя до храма, мы прошли мимо зданий (почему-то их называют «флиге­лями»), стоявших против алтаря церкви через проезжую дорогу. Мне объяснили, что это — дома для приезжающих больных и богомольцев.

Служба шла очень чинно, не спеша, а глав­ное — по полному уставу, что не только в селах, но и в городских церквах почти никогда не ис­полняется. По окончании службы народ расхо­дился не сразу. И я увидел, как отец Василий на­правился в гущу толпы направо. Там и стоял «опасный» больной. Это был человек очень высо­кого роста, с красивым лицом, чёрной бородой и волосами. Родом — мордвин. Его держали два та­ких же огромных красавца — братья. А он всё по­рывался куда-то идти. Но народ не шарахался от него; видимо, не впервые был такой случай.

Отец Василий подошёл к нему совсем спо­койно и обычным медленным крестом благосло­вил его. А потом сказал братьям, чтобы они пере­ночевали в доме для приезжих, а завтра привели его к утрене.

Другой день начался для батюшки очень рано. Кажется, около трёх часов он уже вставал и на­чинал читать положенные «Правила ко при­чащению». У него была особенная «моленная» комната, большого размера, уставленная под­свечниками и множеством икон, некоторые — с частицами мощей. Там он и совершал свои мо­литвы. Другие в деревне ещё спали сладким сном, а он уже молился одиноко. В пять часов начиналась утреня. Народ быстро наполнял храм. И снова служба шла по уставу.

В восемь часов утра утреня кончилась. И весь народ разошёлся по своим домам, чтобы отдо­хнуть и подкрепиться пищей. А отец Василий один оставался в храме и начинал служить про­скомидию, которая продолжалась еще целых три часа. В 10 часов раздавался благовест к литургии.

…Время подходило уже к часу дня, когда кон­чилась литургия. Народ ушёл. Остались лишь де­сятки. Среди них и больной. И начались молебны. …Отец Василий совершал один общий для всех молебен, после этого он помазывал больных елеем.

Наконец, после трёх часов дня батюшка при­шёл домой. С радостным видом, но уравнове­шенно, спокойно он приветствовал всех нас и, как будто обычный семьянин, принялся кушать (умеренно) и говорить с нами на житейские темы: о знакомых, о здоровье, о семейной жизни и т. п.

Его собственная семейная жизнь была не со­всем заурядной. Я, конечно, ничего не могу ска­зать о неизвестных мне сокровенных сторонах её и сужу лишь отчасти по некоторым внешним при­знакам. Например, во всём доме не видно зеркал. Батюшка считал грешным занятием засматри­ваться на свой лик. И лишь после долгой борьбы его дочерям удалось отвоевать право поставить маленькое зеркальце. Да и то место для него на­шлось на выступе «голландской» печи. Разуме­ется, соблюдались строгие посты, говенья.

Но вот что особо отличало жизнь их семьи. Отец Василий категорически решил не учить в губернских школах девочек: ни в гимназиях, ни даже в женском епархиальном училище. Он был уверен во вредном влиянии этих школ на невин­ных детей. А тогда господствовала стильная мода на Высшие женские курсы. И слово «курсистка» стало нарицательным именем нечистой и «поли­тической» девицы. Остриженные короткие волосы, развязные манеры, курение табака, непре­менный революционный либерализм, безверие и нередко нравственная невоздержанность — вот так рисовался образ «курсистки». И почти всегда такие девицы уходили из-под влияния родите­лей, это тоже считалось знаком самостоятельно­сти и свободы. Конечно, не все были такими, но молва шла плохая о них. И отец Василий боялся за своих девочек. И потому решил учить их сам, дома. И действительно, выучил, все они были весьма умными и широко образованными девуш­ками. К моему удивлению, они знали так много, сколько не знали рядовые гимназистки и «епар­хиалки». Откуда они научились? Не отец же на­ставлял их в знании и политических систем, и экономических социальных реформ, и русской литературы, и истории европейской цивилиза­ции? Секрет нам открыли сами девушки. Вы­росши уже до возраста невест, они упросили отца выделить им в огромных сенях маленькую «све­тел очку», по четыре-пять шагов в длину и ши­рину. Здесь была и спальня их, и библиотека. И чего только там не было! И Толстой, и Досто­евский, и «Заочный университет», издававшийся в Киеве. Вот откуда девушки набирались знаний. Но зато они остались глубоко верующими ду­шами, как и родители. В «светёлке» у них было, конечно, и зеркало, значительно большего раз­мера, чем в гостиной. Батюшка тут не наводил ревизии, деликатно щадя любимых дочек. Здесь мы, молодежь, и проводили время. Однажды нам, «богословам», пришла легкомысленная затея: по­кататься с девушками в отдельных двух санках. У отца Василия были две хорошие лошади. Мы сначала обратились к матушке, справедливо на­деясь соблазнить её скорее, чем батюшку, ведь случай не частый — ну-ка и замуж выйдут, а же­нихи неплохие.

Действительно, матушка без особенной борьбы склонилась на нашу затею. Но по осторожности она добавила, что надо спросить батюшку. Был уже вечер. Батюшка воротился откуда-то. Мы приступили к нему. И он, не сразу разобравшись, дал согласие. Я поспешил на кухню. Там на по­латях собирался уже спать рабочий, Алексей. Я горячо торопил его скорее запрячь лошадей в двое саней. Но в это время вошёл на кухню отец Василий и спокойно сказал мне:

— Я с вами тоже поеду.

Но такое предложение расстраивало все наши юношеские планы, и я отказался:

— Тогда уж мы лучше совсем не поедем. Это было и грубо, и грешно. Но отец Василий

Сохранил равновесие и совершенно спокойно от­ветил:

— Что же делать! Хорошо. А то ведь люди уви­дят на улице вас одних с девушками, да и начнут потом говорить Бог знает что.

Всё это было совершенно правильно и благо­разумно.

Этот случай ни во мне, ни в батюшке не из­менил добрых отношений. На другой день я утром снова бежал к нему получить радостное благосло­вение, а он нимало не обижался на нашу действи­тельно дурную и злую выходку. Девушки же, по­нятно, и не возбуждали потом никаких вопросов. Да и во время обсуждения с ними нашей затеи они лишь молча соглашались с нами. Видимо, отец Василий понял всех нас как опытный отец и постарался покрыть всё тихим миром.

Другая семья могла бы использовать подоб­ный случай, а здесь отец Василий развязал всё по-христиански мирно и благоразумно. Это тоже одна из светлых сторон домашней жизни святого сельского священника. Святость не в одной лишь молитве оказывается, айв остальных сто­ронах целой жизни. Верный в малом верен и во многом — говорил Господь. И наоборот — можно сказать.